:: НА ПУТИ К ЕВРАЗИЙСКОЙ ИНТЕГРАЦИИ

Просмотров: 2,312 Рейтинг: 3.4

Власти страны продолжают хвастаться ростом всевозможных показателей. По итогам первого полугодия премьер-министр Аскар Мамин заявил о росте экономики на 4,2 процента. Все областные акимы рапортуют в таком же ключе и обнаруживают у себя положительную динамику во всем. Ударными темпами растут торговля, строительство, сельское хозяйство…. А между тем курс национальной валюты каждый день ставит исторические антирекорды, жизнь рядового обывателя становится все сложнее и тяжелее. Как объяснить этот статистический парадокс? О любимой игре чиновников в показатели и об особенностях экономической и финансовой ситуации мы решили порассуждать вместе с известным экономистом и общественным деятелем Петром Своиком.

- Скажите, зачем нам все эти ВВП и ВРП, если от их роста ни в кошельках граждан, ни в их желудках ничего не меняется? Макроэкономические успехи на бытовом уровне можно как-то отследить и прочувствовать, или это такая высокая материя, доступная взорам только высокостоящих чиновников?

- Экономика, это не математика, физика или, допустим, астрономия, где всегда соблюдаются одни и те же, доступные для стандартных измерений, закономерности. Экономика всегда обслуживает чьи-то внеэкономические интересы, в зависимости от которых и выстраиваются те или иные системы измерения ее показателей. Нередко настроенные, кстати, не на выявление, а как раз на сокрытие тех самых доминирующих интересов.

Так, знаменитый ВВП, был придуман в США, после Великой депрессии, и отражал действительно очень важную для основанной на ростовщической доминанте связь – выдаваемой в кредит денежной массы с совокупной массой рыночных товаров и услуг. Для нас же показатель ВВП, которым прежде всего оперирует правительство, мало информативен, поскольку национального кредита у нас нет вовсе, экономика финансируется внешним образом, а сам показатель Валового Внутреннего Продукта содержит в себе гипертрофированную внешнюю часть.

Так, экспорт у нас традиционно составляет более трети ВВП (по итогам 2018 года - 35%), а если сюда добавить транспорт, энергетику, строительство и торговлю, в части обслуживания ими сырьевых экспортеров, то уверенно можно говорить, что больше половины национального валового продукта – это работа на заграницу. Опять-таки, если мы сопоставим экспорт с импортом ($61 и $32 млрд в 2018 году), то увидим, что больше половины валютной выручки от продажи за границу невозобновляемых природных ресурсов тратится всего лишь на то, чтобы обеспечить тех же сырьевых экспортеров и удовлетворить потребности местного населения в зарубежных товарах.

Данные я вам привел никакие не секретные, но выводы из них объективно шокирующие. А все потому, что вся наша экономическая модель основана на «вывозном» интересе. Не только природного сырья, но и доходов от внешнего кредитования и иностранного инвестирования. Плюс, внешнее же извлечение доходов от промышленного и потребительского импорта. В этот вывозной интерес вписаны и правящие казахские кланы, а используемые правительством экономические показатели.… они описывают все что угодно, но, разумеется, на суть «вывозной» экономики.

Хотя при желании статданные имеются – пользуйтесь! Вот, например, если говорить о нынешнем экономическом росте, то по самым определяющим для внешне ориентированной модели показателям экспорта, импорта и долларового ВВП мы сейчас находимся между 2010 и 2011 годами. Так, ВВП прошлого года в долларах составил 171 млрд., это больше достигнутого в 2010 году ($148 млрд), но не дотягивает до результата 2011 года ($192 млрд). По экспорту 2018 год вывел нас на $61 млрд, и это уровень 2010 года (60 млрд). Точно также и импорт 2018 года – $33 млрд, это повторение планки 2010 года (31 млрд). Между тем, в наилучшем для экспортно-сырьевой модели 2013 году ВВП достигал $237 млрд, экспорт $85 млрд и импорт $49 млрд.

Да, в тенге показатели ВВП неизменно растут, но, обратите внимание: в том самом 2010 году, когда мы уже имели сегодняшние показатели экспорта-импорта и долларового ВВП, курс тенге к доллару был 148. Тогда как в среднем по 2018 году доллар стоил уже 345 тенге. А сейчас, сами видите, уже близко к 390 тенге.

 

- А почему, кстати? Тенге нынче такой же слабый, как в конце 2015 года, когда нефть опустилась ниже 30 долларов за бочку. Правительство и Нацбанк объясняли девальвацию тенге падением нефтяных цен. Мол, валютная выручка от сырьевого экспорта сократилась и соответственно ресурсов для поддержки валютного курса нет. Прошло четыре года, нефть уже давно подросла в цене. Опять же судя по отчетам добыча нефти постоянно растет и в прошлом году она составила рекордные 90 млн тонн, из которых 71,5 млн тонн было экспортировано. Казалось бы есть все условия для того, чтобы тенге чувствовал себя хорошо. Но ему все хуже и хуже. В чем дело?

- Наша экспортно-сырьевая экономическая модель - модель внешнего финансирования. Казахстан полностью добровольно лишил себя собственной монетарной потенции. Местная национальная валюта это всего лишь местный доллар и обеспечение этой местной валюты осуществляется исключительно внешним способом. По порядку их перечисляю по степени значимости. Первый поток - это конвертация валютной выручки экспортеров. Этим, как замыкающий игрок, занимается Нацбанк на валютной бирже. Скупая излишние доллары он выдает в экономику эквивалентное количество тенге. То есть выдает местные доллары. Второй большой по степени значимости поток внешнего финансирования - это заимствования дочерних структур транснациональных компаний работающих в Казахстане и собственно национальных компаний. Все они активно кредитуются за рубежом, пользуясь достаточно высоким страновым рейтингом Казахстана. И в этом смысле они и формируют в основном внешний долг нашей страны. А внешний долг растет просто потому, что внутреннего кредита нет и если кому-то нужна денюжка для развития, то приходится занимать из-за рубежа. И третий поток - это собственно банковские заимствования, причем этот третий поток сейчас сведен почти на нет.

Есть еще вот какой важный аспект – Казахстан в этом плане сильно отличается от России. Она сохранила национальный контроль над сырьевым экспортом и пользуясь этим национальным контролем обязывает экспортеров регистрировать все экспортные сделки на своей территории и соответственно возвращать всю валютную выручку. Куда они потом ее девают это другой вопрос – через московскую валютную биржу она потом и сливается опять за рубеж, но по крайне мере, экспортеры всю валюту возвращают в страну. У нас же экспортерам предоставлена такая уникальная преференция как возможность оформлять свои сделки за пределами Казахстана. Соответственно они в страну возвращают не всю экспортную выручку. А лишь ту ее часть, которая нужна для обеспечения внутренней деятельности. А если местные доллары под названием тенге стали дешевле благодаря девальвации, то и возвращать валюты из-за рубежа можно поменьше. Потому что внутренние потребности можно оплатить меньшим количеством валюты. Чем доллар дороже, а местная валюта слабее, тем для экспортеров лучше. В этом смысле девальвация 2015 года стала шикарнейшим подарком нашим сырьевым экспортерам. Благодаря этому подарку они, несмотря на официально провозглашенный кризис, несказанно обогатились. И именно поэтому тенге у нас дешевеет при совершенно замечательных экономических параметрах, когда и добыча нефти и экспорт углеводородов каждый год стремительно увеличиваются, и цена барреля вполне приличная. Еще один аспект я забыл указать – благодаря отсутствию внутреннего кредита и соответственно растущим внешним заимствованиям мы имеем такой внешний долг, он сейчас подходит к 170 млрд долларам, так вот его обслуживание вытащило из страны в два раза больше чем он собственно есть. Это тоже отягощает платежный баланс страны и давит на курс тенге.

 

- Насколько можно доверять официальной экономической статистике? Можно ли верить данным по инфляции и росту доходов населения? Первая традиционно невысока (сейчас она составляет 2,8 процента), а средняя зарплата казахстанца в первом полугодии уже достигла 177 963 тенге. Притом, что люди опять же никак на себе не ощущают ни низкой инфляции, ни роста зарплат. К чему подобные статистические исследования?

- Доверяй, но проверяй. В той же официальной статистке много информации для правильных выводов. Например, кроме средней зарплаты в статотчетности можно обнаружить скромную строку – медианная зарплата, то есть такая, которая делит ровно надвое всех работающих – половина из них получает больше, другая половина – меньше. И за 2018 год это лишь 106 253 тенге, значит несколько миллионов работников имели и того меньше.

А откуда взялась средняя зарплата? Комитет по статистике в разбивке ВВП по доходам указывает, что оплата труда по итогам 2018 года составила 30% от ВВП, и это ровно 18 триллионов тенге. Тогда как валовой доход (прибыль) корпораций – 62%. И еще 8% - налоги. Вообще-то, менее трети в валовом национальном потреблении, приходящиеся на всех работников наемного труда – это бессовестно мало, а две трети на прибыль корпораций – опасно много. В нормальных странах на долю работников наемного труда приходится, как минимум, половина. Но что есть, то есть, анализируем дальше. По данным того же Комитета, в экономике в 2018 году было занято в среднем 8695 тыс. человек и, если мы разделим одно на другое, получим как раз среднюю зарплату в районе 172 тысяч тенге в месяц. Но вот вопрос: а откуда статистики знают зарплаты «самозанятых», и как они учитывают массу не проходящих по трудовым договорам заработков?

Зайдем с другой стороны - с отчетности ЕНПФ, куда как раз поступают 10-процентные отчисления именно от легальных (проходящих через бухгалтерии) зарплат. Так вот, за весь 2018 года взносов поступило 847,1 млрд тенге, итого «белый» фонд зарплаты в Казахстане меньше 8,5 трлн тенге, а не 18 трлн, которые рисуют статистики. Соответственно, доля в национальном потреблении всех легально работающих в Казахстане даже не нарисованные статистиками 30 процентов, а менее 15 процентов. И это объективно разоблачающий показатель «вывозной» экономики. Равно как таким же разоблачающим показателем является штатная численность всех наемных работников – всего 3587 тысяч казахстанцев были официально трудоустроенных в среднем по 2018 году. И это значительно меньше половины от как-то там высчитываемых статистиками общего количества занятых в экономике.

Все печально просто: если брать за истину численность населения, то число трудоспособных взрослых тоже высчитывается, и они как-то там расписываются статистиками по экономике. Хотя, на самом деле, для «вывозной» модели столько местной рабсилы, включая даже чиновников, силовиков, врачей и учителей, не требуется, достаточно половины.

 

- После голодных бунтов многодетных матерей и правительство, и президент в очередной раз пообещали повысить благосостояние граждан. То есть признали наличие такой проблемы как нищета. Подняли и расширили круг получателей адресной социальной помощи, увеличили пособия многодетным семьям, простили долги по кредитам. Но достаточно ли будет этих мер, чтобы снизить социальную напряженность? Можно ли вообще решить задачу повышения благосостояния граждан при постоянно дешевеющем тенге?

- То, что еще прежний президент выдвинул задачу повышения благосостояния казахстанцев, и ее же декларирует президент нынешний, говорит о реальной значимости этой проблемы. В конце концов, вся накопившаяся усталость казахстанцев от несменяемости, неэффективности, коррумпированности и компрадорской сущности власти сублимируется в протест против потери и того относительного благополучия, которое сырьевая модель все же распространяла на большую часть населения в «тучные годы».

Но сейчас, к сожалению, речь идет о выдыхании самой такой модели, поэтому основная задача власти – маневрировать ресурсами для максимального ее продления, с выделением лишь остаточной части на решение все более накапливающихся социальных проблем, как и вообще проблем внутренней несырьевой экономики.

Поэтому плюсом к уже частично прощенным банковским долгам и адресной социальной помощи наиболее бедным слоям, президент мало что может добавить. Все возможные акции такого рода будут закрывать только совсем уж нестерпимые места, носить ограниченно точечный и во многом демонстрационный характер. В казахстанской экспортно-сырьевой модели экономики задействовано примерно 3 млн граждан. Это с учетом не только всех работников экспортно-сырьевых компаний и обслуживающей их транспортно-энергетической инфраструктуры, но также с учетом всех чиновников, силовиков, разводил и посредников. Это в общей сложности 3 млн человек. Больше такая модель экономики просто не может прокормить. И вне ее рамок повышать благосостояние казахстанцев как-то не получается, потому что сама модель увядает.

 

- Между тем правительство уже давно ведет разговоры об уходе от сырьевой зависимости. Нам обещают форсированную индустриализацию, прорывные технологии, кластеры, полное импортозамещение, приток крупных международных инвестиций и т.д. и т.п. Но на примере той же СЭЗ «Павлодар» мы видим, что за восемь лет своего существования на ее территории появился десяток небольших предприятий с небольшим оборотом, с минимальным социальным и экономическим эффектом, но зато с большими экологическими рисками. Вместо реального казсодержания мы получили в лучшем случае отверточную сборку иностранных изделий на территории Казахстана, а самым главным инвестором во многих отраслях до сих пор остается государство. Насколько вообще осуществима задача построения индустриально развитого государства в огромной стране с малочисленным населением?

- Первая пятилетка ФИИР была запущена в 2009 году – по урокам мирового кризиса 2007-2008 годов, как раз и показавшего уязвимость исключительно внешне ориентированной экономической модели. Эффект, однако, на исходе уже второй пятилетки, невелик и пора назвать системные причины. Суть в том, что экономика «на вывоз» очень умно и крепко организована, включая систему подавления внутреннего кредитного и инвестиционного потенциала. К примеру, по основополагающей для рынка системе «цена-качество» кредит в тенге гораздо менее качественен и гораздо более дорог. И это – не сбой в работе того же Национального банка, а прямой продукт его деятельности. То есть, сырьевая и монетарная эксплуатация в XXI веке, в отличие от веков XIX и XX, осуществляется не присылаемыми из метрополии колониальными администраторами, а самими же местными компрадорами, вписанными в «вывозную» модель. Соответственно, как партизанский отряд не может сражаться с регулярной армией (тем более, что партизаны уходят на вылазки из тех же армейских казарм), так и Программа ФИИР, всего лишь встроенная в общую вывозную модель, не имеющая собственного кредитно-инвестиционного ресурса, выделенной структуры финансирования и собственного стратегического планирования – обречена на очень незначительный результат.

И насчет огромной территории и немногочисленного населения: современное рыночное производственно-потребительское пространство для обеспечения хотя бы относительной самодостаточности и глобальной конкурентоспособности должно включать в себя хотя бы полмиллиарда, а лучше – миллиард-полтора, населения. В меньших форматах можно быть только чьим-то придатком, надежно зацементированным именно в таком придаточном качестве. Совершенно очевидно, что шанс приступить к действительно форсированному индустриально-инновационному развитию Казахстан может получить лишь в составе Евразийского союза, который в своем научно-техническом и культурно-образовательном ядре имел бы нынешние государства СНГ, а в валютно-торговом союзе – Турцию, Иран, Вьетнам и другие страны. Но это пока – лишь перспектива. И давайте пожелаем почетному председателю ЕАЭС Нурсултану Назарбаеву успехов в ее продвижении. Во всяком случае, инициированная им программа ФИИР (равно как и идея мировой валюты, изложенная в статье «Ключи от кризиса» того же 2009 года) могут быть реализованы только так.

 

- Обратной стороной экономического развития является негативное влияние на окружающую среду. Несмотря на постоянные разговоры про переход к зеленой экономике мы видим, что объемы промышленных эмиссий не только не снижаются, но растут. И это при том, что все промышленные компании в обязательном порядке реализуют дорогостоящие природоохранные мероприятия. Получается, что экономика как была экологически вредной и экстенсивной, такой и остается. Этому способствует установка на привлечение в страну любыми путями инвестиций, погоня не за качественными, а количественными показателями. В итоге возникает впечатление, что Казахстан превращается в отстойник грязных производств и отсталых технологий. К примеру, в Павлодарской области уже проходит стадии разрешительных процедур очередной китайский завод по производству кальцинированной соды, который на одну тонну готовой продукции будет выдавать две-три тонные вредных выбросов и промышленных стоков. Почему у нас нет реальных подвижек в сторону зеленой экономики?

- Сама идея «зеленой экономики» родилась не случайно. Это тоже реакция на мировой кризис, а конкретно - ответ Запада на угрозу закрепления необратимой зависимости Европы от поставок российского газа. Кстати, и от оформившегося (тоже в посткризисные годы) доминирования «РосАтома» на мировом рынке строительства и эксплуатации АЭС.

Так вот, все, что можно было сделать за деньги, - гигантские деньги! в этом смысле было сделано, прежде всего – Германией. Которая отказалась и от атомных электростанций, и вложила просто немереные суммы в солнечную и ветровую энергетику. Результат? Именно Германия, наперекор США, реализует «Северный поток-2».

Надо понять, что альтернативную энергетику, и то лишь не как базовую, а дополнительную часть национальной энергосистемы, могут позволить себе промышленно развитые и очень богатые страны. К примеру, у нас сейчас, при всех введенных к ЭКСПО-2017 солнечных и ветровых электростанциях и продолжающих действовать стимулирующих тарифах, выработка возобновляемых источников энергии – существенно меньше 1%. Тарифы же и на будущие годы остаются в два-три раза выше, чем от той же ЭГРЭС-1. Но еще более, чем стоимость собственно альтернативной генерации, затратно включение таких источников в энергосистему. Стоит довести альтернативную выработку до какого-нибудь заметного процента, как понадобятся дополнительные крупные затраты на приспособление к неравномерно поступающей «чистой» энергии и на строительство дублирующих и регулирующих мощностей.

Не все знают про такую правительственную уловку: пока чистую, но дорогую альтернативную электроэнергию покупают ни какие не потребители, а … те же угольные электростанции – их обязывают. Но такой финт проходит лишь при малых объемах, попытка продвигать альтернативную выработку, пряча ее в угольном тарифе и перекладывая затраты на потребителей бесперспективна, а иных инвестиционных ресурсов у правительства нет.

И еще по энергетике: КПД подавления вредных газовых окислов и золы в выбросах крупных угольных электростанций, Павлодарского бассейна, в частности, еще при советской власти был доведен почти до предела, самыми современными и дорогими ухищрениями здесь многого не добиться. Между тем, как раз сейчас энергетика Казахстана выходит на объемы последних лет существования КазССР, скоро потребуется дополнительная генерация, к тому же за приемлемые деньги, - и где ее взять?

В принципе, можно спокойно достраивать Экибастузскую ГРЭС-2, еще шести блоков хватит лет на 10-15. Но как быть с Парижским соглашением, обязывающим Казахстан не наращивать, а сокращать углекислотные выбросы? И как со здоровьем павлодарцев?

Вопрос все равно упирается в не случайно предложенную Путиным АЭС, и вокруг этого будет еще много страстей.

И насчет очередного китайского завода: не интересовался, но уверен, что кальцинированная сода в основном пойдет в тот же Китай. Это тоже стратегически продуманная и крепко завязанная на местных компрадоров схема: получать нужный продукт на вынесенных территориях, за счет не своих природных ресурсов, дешевой рабсилы и загрязнять не свою природную среду. В Северо-Казахстанской области действует рапсовый завод: местные фермеры имеют твердый заказ на выращивание, но рапсовое масло у нас никто не потребляет, и оно целиком уходит в Китай. В Южно-Казахстанской области вводится завод сухого верблюжьего молока по такой же «вывозной» схеме. А в Атырау – нефтехимический комплекс.

Придаточная роль Казахстана во всех таких проектах очевидна, но это наш удел – в рамках недопущения политической составляющей евразийской интеграции и сугубо суверенной роли национальной валюты, плавающей не только перед долларом, но и рублем.

 

- Каков ваш прогноз финансовой и экономической ситуации на ближайшее время. Что ждет экономику, что ждет тенге, чего ждать и к чему готовиться простым людям?

Людям – готовиться к не слишком простым, но интересным временам: грядет транзит от сырьевой «многовекторности» к евразийской интеграции, из нынешнего просто торгового формата в совместно инвестиционный. Во всяком случае, хотелось бы на это надеяться, и процесс объективно идет в эту сторону, хотя даже начало пока в тумане.

А что касается нынешней жизни – вряд ли стоит ждать каких-то экономических прорывов. Но и катаклизмов не будет – сырьевая модель хотя и истощается, но ресурсов для ее продолжения на годы и годы вперед – достаточно. Это в целом, а вообще 99% в этой жизни зависит от самого человека, возможности есть всегда – дерзайте!

Курс тенге – в целом тоже управляемый, никаких резких обрушений не предвидится. Да, тенге немножко пугает «сползающим» курсом, в том числе и относительно рубля. И власти можно понять: валютные резервы не накапливаются, а тратятся, с пика осени 2014 года убыток уже $19 миллиардов. Причем процесс ускоряется: если за весь прошлый год «подушка безопасности» Нацбанка и Национального фонда сдулась на $1,8 млрд, то только за первое полугодие – на $2,5 млрд. Поэтому Нацбанк и стравливает потихоньку курс, но слишком уж сильно не будет. А из политических соображений тенге могут и вернуть куда-нибудь к 380-370 – объективно процесс управляемый. Жизнь прекрасна, живите и радуйтесь!

Беседовал Александр БАРАНОВ

Источник; Газета "Городская неделя", Павлодар

Средняя: 3.4 (5 оценок)