:: РЕЗУЛЬТАТЫ ЦИФРОВИЗАЦИИ ЕАЭС НЕ ЗА ГОРАМИ?..

Просмотров: 1,836 Рейтинг: 3.0

На прошлой неделе состоялось очередное заседание экспертного клуба «Мир Евразии» посвященное теме под названием: «Цифровые решения и эффективность экономического взаимодействия приграничных регионов ЕАЭС»

Эдуард Полетаев, политолог, руководитель ОФ «Мир Евразии»:

Как известно, в развитых странах мира заявлен курс на цифровую трансформацию бизнеса и построение цифровых экономик. Страны Евразийского экономического союза (ЕАЭС) не намерены отставать от данного тренда.

По оценкам международных экспертов, цифровизация экономики радикально меняет ландшафт мировой экономики и может обеспечить 1/3 мирового ВВП к 2025 году. Именно поэтому ЕАЭС активно развивает проект единого цифрового пространства, которое должно стать одним из ключевых элементов, поддерживающих свободное движение товаров, услуг, людей и капитала. Для стран, находящихся в центре Евразийского континента чрезвычайно важно усиливать такую сферу бизнеса как цифровые технологии, для которых транспорт и логистика не являются преградой.

Развитие современных технологий и инноваций является одной из стратегических задач стран-партнеров в контексте экономической интеграции. Еще в Договоре о ЕАЭС от 29 мая 2014 г. предусматривалось создание интегрированной информационной системы и так называемого трансграничного пространства доверия. Информационной интеграции в Союзе был дан хороший импульс. Теперь речь идет уже о Стратегии цифровизации ЕАЭС, которая определяется документом Евразийской экономической комиссии «Основные направления реализации Цифровой повестки ЕАЭС до 2025 года».

Много мероприятий проводится на эту тему. Из знаковых только в Казахстане, к примеру, прошло минимум два. В феврале 2018 года в Алматы на форум «Цифровая повестка в эпоху глобализации», состоявшийся по инициативе президента Казахстана Нурсултана Назарбаева, съехались премьер-министры стран ЕАЭС. На Астанинском экономическом форуме, состоявшемся в мае 2018-го, тема «цифровой мир» стала одной из 11 основных для обсуждения.

В рамках двусторонних отношений Казахстан и Россия активно развивают межрегиональное и приграничное сотрудничество, основанное на приоритетах внешней политики и взаимовыгодных интересах. В обеих странах приняты государственные программы, приняты госпрограммы, посвященные цифровой экономике. Во многом они синхронизированы.

Казахстанская программа «Цифровой Казахстан» рассчитана на период до 2022 года, а ее реализация будет проводиться в четырех ключевых направлениях. Это цифровой Шелковый путь, развитие креативного общества, цифровые преобразования в отраслях экономики и переход на проактивное государство.

Российская программа «Цифровая экономика» рассчитана до 2024 года включительно и состоит из пяти направлений, посвященных нормативному регулированию, образованию, кадрам, кибербезопасности, формированию исследовательских компетенций и IT-инфраструктуре.

В современных условиях странам ЕАЭС необходимо выработать подходы к построению новой системы экономических отношений, основанных на передовых разработках по внедрению цифровых технологий. Очень важно расширить взаимодействие приграничных регионов, сформировать общие подходы при переходе к цифровой экономике.

Однако, население, на мой взгляд, пока недостаточно хорошо владеют информацией, что такое цифровизация, и что она даст в будущем. Это же не только гаджеты и интернет-технологии. Это вопрос системного характера. Тем более, что и проблемы с этим делом могут быть связаны. Нужны, например, точные критерии оценки результативности. Многие называют побочным цифровизации исчезновение ряда традиционных профессий. То, что кажется сейчас обычной нормой, очень скоро благодаря цифровизации может стать архаичным, а новые формы удаленного взаимодействия людей и бизнеса предоставят нам совершенно новые возможности.

 

Виталий Букатин, генеральный директор ООО «Эксперт-Сибирь»:

Цифровая экономика началась намного раньше. В нулевые годы. Набралась критическая масса инициатив, и в какой-то момент госуправление встрепенулось. Стало понятно, что все эти разрозненные моменты нужно собрать в единое целое и направить по единому пути. В нашей дискуссии хотелось бы уделить отдельное внимание рискам, которые есть в цифровой экономике. И нужно сейчас задуматься, как их преодолеть.

Второй момент. Вряд ли мы будем что-то диктовать властям и крупному бизнесу. Важно найти точки развития для малого и среднего бизнеса, который часто остается на периферии принятых решений. И потом либо его подтягивают за уши, либо забывают. Стоит обсудить интеграционные инициативы приграничных территорий. Например, Новосибирская область, Алтайский край, Омская область – это все плотно сотрудничающий между собой малый и средний бизнес, который максимально уже интегрирован. Есть решения, которые эту интеграцию смогут вывести на совершенно другой экономический уровень. Компании смогут уйти от посредников и начать друг с другом работать на базе платформ, цифровых решений.

 

Дмитрий Свириденко, д.ф-м. н., профессор НГУ, сотрудник Института математики СО РАН, сооснователь компании «АЙЛАЙН ТЕХНОЛОГИИ»:  

Обсуждая тему «цифровая экономика» необходимо принимать во внимание тот контекст, в котором мы будем это делать. Отсюда вопрос - что происходит? Ответ - четвертая промышленная революция или шестой технологический уклад - разные специалисты говорят по-разному. Но сердцевиной обоих трендов является акцент на цифровых технологиях. И при этом основные направления цифровизации и там, и там известны и совпадают. Однако имеется многообразие точек зрения на то, какое место занимают эти направления. Так, например, в компании IBM говорят, что самое главное - это блокчейн и криптографические якоря, квантовые вычисления, и замыкает все искусственный интеллект. Наше правительство считает, что цифровая трансформация – это, прежде всего революция в области больших данных. И тоже задается вопросом: что с этим делать, поскольку существует проблема слабоструктурированных и неструктурированных данных? В качестве ответа на вопрос «что же делать в этой ситуации?» я предложу несколько рецептов.

Прежде всего, следуя рекомендации Натальи Ивановны Касперской, не стоит поддаваться магии чужих технологий. Тот хайп, который поднят вокруг этих цифровых технологий, попахивает неким управляемым контекстом. Я считаю, что этот избыточный фанатизм и надежда на фантастические возможности блокчейна инспирирована извне. В Институте математики Сибирского отделения РАН, где я работаю, мы изучали еще в 1960-70-е годы похожие  проблемы в рамках теории и практики однородных вычислительных систем. В 1970-е я участвовал в программе противодействия стратегической оборонной инициативе, объявленной президентом США Рональдом Рейганом. Тогда нас американцы крепко зацепили, и огромные средства были потрачены на выработку средств противодействия. Что-то полезное конечно было сделано, но значительная часть их ушла в песок. И только когда было найдено простое контррешение, все успокоились. Так и в данном случае. Поэтому совет – не поддавайтесь магии чужих технологий.

Во-вторых, надо осмысливать и тщательно анализировать те технологии, которые нам предлагают. Есть озабоченность, как бы нам не подсунули троянского коня.

И, в-третьих, необходимо определиться с контекстом решаемых проблемных задач и развивать свои, отечественные технологии. Тезисы известного доклада президента группы компаний InfoWatch Натальи Касперской об информационной безопасности созвучны тому, о чем я говорю, и также свидетельствуют о том, что велика вероятность попасть в цифровое рабство. Единственная гарантия от этого – развивать отечественные подходы и технологии. На самом деле у нас все уже есть.

Вернемся, например, к рецепту серьезного осмысливания и анализа предлагаемых цифровых технологий. Рассмотрим, скажем, технологии искусственного интеллекта, нейронных сетей, машинного обучения. Ведь научив нейронную сеть чему-либо, вы не знаете на самом деле, чему она на самом деле научилась, какое решающее правило она синтезировала. Малейшее изменение условий и последствия будут невообразимы, нет гарантий, что сеть будет вести себя адекватно. Надо разбираться, в чем причина, и какие методы используются при строении и обучении нейронных сетей.

Законодательство – это еще одна проблема. Важно, чтобы и Казахстан, и Россия занимались законодательством на опережение, выделяли бы некоторые отраслевые и территориальные фрагменты, где мы бы в законодательных «песочницах» играли в эти «игры цифровизации», так сказать, отлаживали бы и понимали, что происходит.

В качестве примера того, что в действительности у нас есть все необходимые отечественные технологии, расскажу о том, чем я занимаюсь. Речь идет о концепции и математической теории семантического моделирования, выдвинутой еще в середине 80-х годов прошлого столетия академиками Сергеем Гончаровым, Юрием Ершовым и вашим покорным слугой. Фактически эта концепция представляет собой некую универсальную точку зрения на проблемы цифровизации, которую мы сначала назвали семантическим программированием, хотя на самом деле речь идет о моделировании. Таким образом, выдвинутая точка зрения была определенным противопоставлением программированию. В свое время академик Андрей Ершов написал книгу «Программирование – вторая грамотность». Я с ним спорил и доказывал, что надо учить не сколько программированию, а сколько умению решать творческие задачи, что программирование – это просто инструмент, своеобразный  молоток, которым забивают гвозди. Поэтому надо учить, когда и куда забивать гвозди. Надо, прежде всего, учить детей, да и взрослых тоже, решать задачи. А программировать или математизировать – это уже умение пользоваться тем или иным инструментарием.

В чем опасность или негативный эффект «оголтелого» программирования? Основной прием, используемый при решении задач с помощью программирования – рассыпать исходную семантику задач отдельно на программный код и отдельно на данные. Но потом это надо ведь собирать в единое целое. Но куда при программировании девается семантика? Куда девается смысл? Мы же предлагаем такой подход, чтобы эта исходная семантика не исчезала. Следуя программистской точке зрения, мы это все рассыпаем, храним отдельно данные, отдельно код. А потом пытаемся с помощью методов искусственного интеллекта, с помощью нейронных сетей как-то извлечь, синтезировать эти знания. Но возникает вопрос - а синтезированное знание какое имеет отношение к первоначальному смыслу? Поэтому мы, в рамках концепции семантического моделирования, предлагаем не рассыпать исходный смысл задачи, а создавать концептуально единое формальное описание или, другими словами, формальную декларативную модель проблемной области, исполнимой компьютером.

Несколько слов о технологии блокчейн. Я нормально отношусь к этой технологии, но плохо к хайпу вокруг нее. Распределенные реестры – это аналог бухгалтерской книги. Она может быть централизованной – классические базы данных, и децентрализованной. Подходов к тому, как построить децентрализованный реестр, в том числе и блокчейн, много. Сейчас имеется порядка тысячи вариантов реализации. Поэтому нужно отдавать себе отчет, о чем мы говорим. Тем более тот блокчейн, который связан с биткойном – это технологически маломощная система. Там всего несколько транзакций в секунду. Если же вы посмотрите на такие платежные системы, как VISA или MasterCard, то там проходят десятки тысяч транзакций в секунду.

Центральная тема моей презентации – так называемые умные контракты – формальный алгоритм, который описывает бизнес-отношения. Мы содержательно извлекаем логическую систему, которая будет управлять такими отношениями, переводим ее на формальный язык, воспринимаемый компьютером, и тем самым получаем возможность автоматически осуществлять эти формально описанные бизнес-отношения. При таком подходе одновременно решается проблема доверия, мошенничества, подделки.

Одна из самых знаменитых систем умных контрактов – система Эфириум, платформа, которую придумал Виталий Бутерин. Там адская смесь между программированием и блокчейном. При внимательном анализе предлагаемого Бутериным подхода к проблеме умных контрактов выясняется, что интерпретация умного контракта как компьютерной программы - это концептуальная ошибка. Поэтому мы вместо этого предлагаем смотреть на умный контракт, как на семантическую модель взаимодействия контрагентов. Еще раз подчеркну важность технологии умных контрактов: умный контракт – это тот самый инструмент, который составит основу цифровизации экономики.

На базе семантического моделирования сейчас реализуются несколько проектов. В Иркутске, например, сделали платформу Bsystem, на базе которой формализуются бизнес-отношения. Там идет работа с крупным ритейлером (до 200 тысяч чеков в сутки). Другой, новосибирский проект по умным контрактам – проект KIRIK, который осуществляет группа компаний АЙЛАЙН. Имеется также проект Дельта, который также посвящен умным контрактам. Основная идея во всех этих проектах заключается в том, что умные контракты и блокчейн необходимо разъединять. Блокчейн – это инструмент, тот самый молоток, и он вторичен. Первичен – семантический умный контракт.

Как устроен семантический умный контракт? Напомню, что в жизни реальный контракт – это многостраничный документ. В нем есть заголовок, необходимые данные, огромный раздел определений. И только затем пишется само тело контракта, то есть те логические условия, по которым он будет исполняться. И, естественно, возникает вопрос – что из всего этого отдать блокчейну? Ведь блокчейн – это прозрачность, доступность, это демократия. Любой же контракт – это, прежде всего коммерческая тайна. И как здесь быть?

В заключение несколько слов, касающихся конструктивных предложений по поводу синхронизации и цифровизации взаимодействий в наших приграничных регионах. Мы предлагаем посмотреть на такое цифровое взаимодействие как на некий проект, который требует организационных решений, и центром этих решений должен стать цифровой проектный офис. Мы предлагаем выбрать отечественные технологии, например, то же самое семантическое моделирование. Сконструировать некую платформу, которая позволит приняться за решение этой фундаментальной и нужной задачи. Поскольку использовать при этом традиционные алгоритмы искусственного интеллекта небезопасно в силу отмеченного ранее эффекта «черного ящика», предлагается воспользоваться технологией семантического моделирования, свободного от этого недостатка – для нас важно сохранение семантики решаемых задач. Именно семантика управляет исполнением формальной модели той или иной проблемной области. Это очень важно. Сложный проект требует определенного подхода. Есть разница между традиционным подходом и тем, что предлагаем мы. В презентации приводится перечень модулей будущей платформы. Спасибо!

 

Дмитрий Франк, директор ОФ «Социум-PV»:

В нашей Павлодарской области уже давно осуществляется политика приграничного сотрудничества. И эта тема актуальна. Сейчас такое время, когда именно цифровизация – ее глобальная составная часть. Если вернуться к нашим проблемам, у меня возникает вопрос по поводу рисков реализации цифровой экономики. Одна из главных проблем – высокий уровень коррупции. При таком ее уровне реализация различных действий, что на государственном, что на бизнес-уровнях затруднена. Порой наблюдается подача необъективных данных, обмен информацией, которая не соответствует действительности. Это может помешать эффективному внедрению и реализации всего процесса.

 

Д. Свириденко: Напомню, что еще совсем недавно у нас шел процесс информатизации. Куда делся это процесс и его результаты? Почему теперь мы вдруг заговорили о цифровизации? На самом деле произошел качественный скачок. Информатизация – это использование компьютерных мощностей для решения отдельных задач. Цифровизация – это уже создание цифровых экосистем, решение классов задач. Здесь имеется принципиальная разница. В 1960-80-х годах мы занимались информатизацией отдельных областей. Сейчас по-другому стоит проблема. Недавно сдавал отчет в налоговую, а мне говорят: зачем вы пришли? Вы могли это сделать через личный кабинет. Уже на уровне простого гражданина чувствуются перемены.

 

В. Букатин: Коррупция – это действительно один из ключевых рисков цифровой экономики, который нужно научиться преодолевать. Что можно сделать решениями сверху. Цифровая экономика приводит к прозрачности. Скажем, на Западе все ключевые ритейлеры двигаются по пути продажи экологичных продуктов. В США и западной Европе введен блокчейн, когда надо максимально открыто показать всю составляющую того или иного продукта. Допустим, питьевая вода: откуда вода пришла, из чего сделана упаковка и т.д. И весь малый бизнес может от этого коробить, хотя его представители часто заявляют, что им не нужны посредники. Но всегда нужен третий арбитр. Многие говорят: давайте уйдем в блокчейн, при этом далеко не все понимают, что это такое. Если ты идешь в блокчейн, ты должен предоставить полную информацию о себе. Как ты предоставишь товар, как получишь обратно деньги – все это необходимо доверить какому-то третьему лицу. И здесь возникает проблема: кто же будет этим третьим лицом?

Так или иначе, катализатором станет игра криптоиндустрии. Последняя, как и привлечение денег в ICO привели к тому, что игроки поняли: деньги где-то есть, они не идут в классические каналы, но контролировать их нужно. Государство найдет, как установить над этим контроль. Поэтому малому и среднему бизнесу нужно быть открытым, учиться работать с данными в определенных сетях и передавать эту информацию. Это тот самый фактор неизбежности. И если сам не начнешь воспитывать бизнес на этом уровне, то кто-то другой создаст правила игры, которым придется соответствовать. Государство не упустит моменты контроля.

В РФ госорганы начали потихоньку понимать, как нужно работать с этим огромным цифровым багажом, которым, оказывается, пользуются уже все компании. И здесь только один выход.

Коррупция – это та самая система, которую будут нивелировать со стороны государства. Потому что все цифровые решения, при которых нужно отслеживать денежные потоки и документацию, приведут к максимальной прозрачности.

Крупные компании готовы сами в это играть, потому что для них открытость – это некий бонус. Малому и среднему бизнесу и чиновникам надо либо сейчас включаться игру, либо это произойдет позже насильно.

Цифровая экономика – это не блокчейн и не криптоиндустрия, это когда человек исключается из процесса производства. То есть когда крупная индустрия может построить завод в любом другом месте и начать производить продукцию. Допустим, если компания Mercedes-Benz оцифрует свой бизнес, то поставить завод и производить автомобили она сможет где угодно.

Цифровые решения позволяют крупной индустрии производить ту самую добавленную стоимость для ВВП страны. А то, что есть сейчас, то, что называется хайпом, является по сути дела тем самым анархокапитализмом, когда люди и представители криптоиндустрии хотят так зарабатывать, чтобы ни с кем не делиться. Но при таком раскладе никто их деньги не сможет защитить. Им предлагали выработать легитимные правила игры и перестать играть в этот анархокапитализм. Но они не хотели. Тогда пусть и сидят в облаке с этими деньгами.

Криптоиндустрия не создает добавленной стоимости. Или она ее создает только для технологий, которые производят видеокарты. А все эти технологии живут в других странах, в итоге добавленная стоимость остается в Китае, Америке, на Тайване.

Нужно думать о привлечении денег не в биткойн, а в совершенно конкретный завод, который произведет совершенно конкретную деталь. Банковские и финансовые кредиты пока дорогие и малодоступные. Необходимо сейчас рассматривать такие варианты, когда человек с небольшой суммой мог бы стать инвестором в реальное производство малого и среднего бизнеса. А крупному бизнесу такие проекты, что меньше миллиарда, не интересны. А для малого и среднего бизнеса это то самое решение, которое необходимо рассмотреть, понять, как с ним можно работать.

 

Владимир Павленко, PR-Консультант, Казахстанская коммуникативная ассоциация:

Коллеги, по ходу обсуждения позвольте коротко об одной январской  публикации и одном майском событии, а также их перекличке с нашей темой.

22 января 2018 года на портале «Forbes Kazakhstan»  была опубликована статья  «Будет ли толк от государственной цифровизации экономики»?  Автор текста Захар Кузменко заявляет в лиде буквально следующее: «Утвержденная в декабре 2017 госпрограмма «Цифровой Казахстан» повторяет ошибки провалившейся форсированной индустриализации 2010-2014. Опять чиновники будут подменять частную инициативу, транжирить государственные деньги и выступать в роли «и швец, и жнец, и на дуде игрец». Конец цитаты.  

Далее  автор статьи приводит примеры того, как,  по его мнению,  происходит   чиновническая  подмена частной инициативы, и озвучиваются планы  госкомпаний по внедрению дорогостоящих проектов в рамках госпрограммы «Цифровой Казахстан».

Захар Кузменко называет такие проекты как «Интеллектуальное месторождение» госкомпании «РД «Казмунайгаз» и «Цифровой рудник» «Казатомпрома». Затем он делает вывод о том, что при высокой степени коррупции в стране, стоимость этих проектов будет гораздо выше рыночных цен. Высказав сомнение относительно того, что был осуществлен заранее детальный анализ окупаемости этих проектов, автор отмечает, что с точки зрения международного опыта государственное вмешательство  в процесс цифровизации экономики должно быть непрямым.

11-12 мая в Астане прошел казахстанско-российский  экспертный форум, организованный Фондом развития и поддержки клуба «Валдай», Институтом системных исследований «Парасат» и Казахстанским советом по международным отношениям. Первая панель называлась «Евразия в эпоху глобальной геополитической трансформации» и была посвящена проблеме адаптации Евразийского пространства к мировым трендам.  А вторая панель «Евразийская интеграция: вызовы и перспективы» была нацелена на прикладные вопросы: как  воспринимается и как работает в действительности такая структура как Евразийский экономический союз.

С учетом этой информации хотелось бы понять в ходе нашего обсуждения, как именно Россия и Казахстан адаптируются к такому мировому тренду как цифровизация экономики, и каким образом на конкретных примерах можно увидеть процесс согласования российской и казахстанской госпрограмм цифровизации. При этом интересен опыт взаимодействия субъектов малого и среднего бизнеса наших стран. 

 

Марат Шибутов, представитель Ассоциации приграничного сотрудничества в РК:

Многие решения в настоящее время приходят именно хайповые, модные. Технические решения, о которых говорил профессор Свириденко, это четвертый этап. Сначала идет стандартизация функций, далее выработка стандартов услуг, затем открываются реестры между данными. И лишь после этого уже ликвидируется цифровое неравенство.

Возьмем в качестве примера информационно-правовую систему «Законодательство России». Там 205 тысяч документов со времен Российской империи по нынешнее время. Но из них половина являются недействующими. А в России в целом около миллиона действующих законов. То есть в государственной базе данных в наличии всего 10% от актуального законодательства.

В частной российской базе «Консультант» уже 15 млн документов. У нас же в Казахстане вся законодательная база выложена. Сразу возникает вопрос: как же мы будем взаимодействовать, если даже такие простые вещи, как наличие законов в открытом доступе на одной стороне ограничено, но другой стороне нет? На что будем ссылаться, если начнем строить модели, когда актуальное законодательство не все открыто для бесплатного использования?

С другой стороны, система СПАРК, созданная «Интерфаксом» в России, позволяет получить качественную информацию о компаниях. В Казахстане такую информацию добыть сложнее. Опять неравенство.

Разные также в наших странах правила госзакупок. В итоге, чтобы сделать какую-либо платформу межрегионального сотрудничества, надо сначала провернуть громадную массу цифровых решений.

В Казахстане почти 500 государственных баз данных, и они не связаны между собой. Возможно, через 2-3 года их свяжут. Во всяком случае, ответственные лица говорят об этом. Но пока это нереально, не говоря уже о том, что бизнес не оцифрован. Только у крупных компаний есть электронный документооборот. Даже в фонде «Самрук-Казына» закупки идут бумажные. А в его портфеле крупнейшие компании страны, оборот более 4 трлн. тенге.

Мы должны сначала стандартизировать законы, а потом уже переходить к технологическим решениям.

Технологии – это хорошо, но когда большинство данных даже не отсканированы, взаимодействовать в цифровом виде будет тяжело. Надо начинать хотя бы со знаний о том, какие информационные системы у нас бывают. В Казахстане где-то три системы законодательства и около 20-ти систем для внешней торговли. Хотя бы здесь делать модули, обновлять информацию, чтобы видеть, как происходят изменения в системах.

Кто у нас в стране, допустим, знает, какие есть квоты и стандарты в Новосибирской области, сколько, например, актуальных складов и т.д.? Где увидеть эту информацию?

Далеко нам еще до всего этого. Но если мы данные проблемы не проговорим, то вообще не сдвинемся. А потом уже будем смотреть, на какие технологические решения стоит опереться.

 

Д. Свириденко: Вопрос, затронутый вами, касается и формализации понятия умного контракта. В математике есть теория вычислений, согласно которой в процессе вычислений можно использовать канал, связывающий вычисляющий механизм с внешней средой и позволяющий как бы получать подсказки при вычислениях извне. Ясно, что настоящие контракты и деловые отношения всегда требуют этого внешнего канала, например, знаний того же законодательства. Как мне писать умный контракт, если я знаю, что законодательство постоянно меняется? Значит, я должен в тексте контракта предусмотреть такую ситуацию. Это очень интересная математическая задача.

С другой стороны, надо понимать, куда двигаться в процессе цифровизации. Я согласен с тем, что крупные корпорации могут себе позволить современные цифровые решения, но вот для малого и среднего бизнеса уже такие цифровые решения уже зачастую недоступны – их создание слищком затратно. Но можно ведь стать частью какой-то цифровой платформы. Этим и отличается цифровая экономика, что она предлагает платформенные решения. Многие иностранные компании предлагают такие платформы. Но вы доверяете тому, что там есть? Стоит опять вспомнить биткойны. Мир о них заговорил, когда у кого-то уже было их 11-12 млн. А их количество создатели ограничили 21 миллионом. И видно, чем это кончится. Кто-то уже манипулирует этими скачками стоимости. Там заложены сложные криптографические алгоритмы. Кто их придумал? Какие там вкладки? Какая используется криптография?

 

Рустам Бурнашев, к.ф.н., профессор Казахстанско-Немецкого университета

Возвращаясь к вашей модели, соглашусь, что надо все осмысливать. Но на самом поверхностном уровне стоит вопрос о доверии и о том, кто создает смыслы. Вы исходите из того, что семантический смысл существует объективно сам по себе?

 

Д. Свириденко: Иначе нельзя правильно поставить задачу.

 

Р. Бурнашев: В лингвистике мы исходим из того, что семантических смыслов у любого высказывания достаточно много, и зависят они от исследователя. Возникает вопрос: когда вы создаете семантическую модель, насколько мы можем говорить о доверии к создателю этой модели, насколько вы в данном случае получаете возможность управлять ситуацией? Когда мы говорим о программировании, формирование смысла в процессе программирования мне понятно, потому что у меня есть анализ, я вижу весь процесс, вижу, как этот смысл конструируется. А ваша модель, как я понимаю, сразу имеет некий заданный смысл. Но откуда он взялся, мне непонятно.

 

Д. Свириденко: Программист, приступая к решению задачи, сначала получает техническое задание, которое и есть тот самый смысл, о котором вы говорите. Но дальше что он делает с этим смыслом? Он его вынужден разбить: данные отдельно, алгоритм обработки данных отдельно. А если это масштаб больших данных? Мы же говорим о том, что техническое задание нельзя разбивать, надо его моделировать не вынимая, не разрушая смысла.

 

Адиль Каукенов, политолог, L.L.M., директор Центра китайских исследований CHINA CENTER

Давайте начнем с определений. Даже в самом словосочетании «цифровая экономика» нет полной ясности с определениями и понятийным аппаратом. Я цифровую экономику воспринимаю в классическом понимании, когда экономика взаимодействует с цифровыми технологиями для производства продукта. Либо когда цифровые технологии воспроизводят какой-то продукт.

Приведу в пример Китай. Его жители очень гордятся своими успехами. И производитель, и потребитель, и посредник получили доступ к высоким технологиям, широким платформам, к возможности создания и продвижения товара к цифровым технологиям. Как это выглядит? Например, многие ритейлеры стали закрывать магазины, потому что они перестали быть местом, куда человек приходит покупать. Он теперь стали местом, куда человек приходит посмотреть, выбрать, померить, а потом заказать по интернету из дома и на дом. Производитель теперь напрямую соединяется с потребителем.

Ажиотаж вокруг криптовалюты спадает. Потому что непонятно, кто за ней стоит, сколько ее, как она регулируется. Тем более у нас криптовалюты часто фигурируют в криминальных и серых схемах. И здесь я хотел бы заметить, что когда мы говорим о цифровой экономике, надо понять, как она будет выглядеть для конечного потребителя и производителя. Хотел бы уточнить фразу «не поддаваться магии чужих технологий». Меня смущает ее мессидж. Не приведет ли это к тому, что мы будем ориентироваться на самоизоляцию? Сегодняшние геополитические реалии таковы, что Россия выглядит местами как осажденная крепость, есть проблемы с Западом. Не потребность ли это закуклиться в себе, заместить технологии, которые недоступны? Не решены, к примеру, ряд технологических вопросов по продукции компании «АвтоВАЗ» из Тольятти. Зато Южная Корея, поддавшись магии чужих технологий, сейчас производит автомобили, конкурентоспособные во всем мире. Китайские производители своей продукцией еще 10 лет назад вызывали гомерический хохот. Сегодня они дышат в спину мировым производителям авто. Например, смартфоны, которые перевернули весь мир, та же Россия практически не производит. Не уйдем ли в другую крайность, ставя такой тезис? Ведь мы сталкиваемся в Казахстане, например, с такой проблемой: о какой цифровой экономике может идти речь, если нашим чиновникам запрещают на службе пользоваться смартфонами?

 

В. Букатин: Вся прелесть цифровой экономики в том, что она хороша только тогда, когда находится на ваших серверах, которые стоят в вашей стране. В любом другом случае это будет чужая цифровая экономика. Ровно половину всех этих чейнов сделали ученики российской математической школы. Например, компания Siemens продает в Россию свое оборудование, а сотрудники ТЭЦ знают, что раз в три часа заметно, что сигнал уходит куда-то. Там даже телефонная трубка, чтобы позвонить с одного автомата на другой, должна быть куплена именно у Siemens. Китайцы давно перестали строить машины по чертежам. Они все оцифровали и заложили эти программы.

 

Д. Свириденко: У группы компаний АЙЛАЙН были шикарные разработки. Примером может служить Центр SMS/USSD, который мы разрабатали сами. Это те устройства, которые заставляют ваши сообщения двигаться по сети. Поставили 10 установок. Но в итоге сотовые оператороры стали покупать у голландцев. Это значит, что с большой вероятностью содержимое ваших сообщений доступно кому-то. В этом и есть магия чужих технологий. Поэтому давайте разбираться, анализировать приобретаемые технологии. Кстати, китайцы столкнулись с аналогичной проблемой. Они блестяще овладели элементной базой и могут строить суперкомпьютеры, но у них нет математики. А это самое главное! И в этом смысле у нас уникальная возможность подружиться с китайцами: мы им математику они нам суперкомпьютеры. Что же касается криптографии, то 90% всех самых известных решений – это решения российских или бывших советских математиков.

 

Леся Каратаева, д.и.н., главный научный сотрудник КИСИ при Президенте РК:

Цифровая повестка ЕАЭС до 2025 года предполагает широкий спектр направлений, по которым будет происходить трансформация экономики государств-членов Союза. В частности можно выделить два направления, по которым уже наблюдается ощутимый прогресс. Первое – создание цифровой промышленности. В данном случае речь идет о цифровых заводах и фабриках, «умных» рудниках и т.д. Второе – цифровизация процесса торговых взаимоотношений. Цифровые технологии используются, как в качестве поддержки процесса перемещения товаров в реальном пространстве, так и в качестве платформ для электронной коммерции. Уже сегодня в рамках ЕАЭС применяются системы электронных паспортов транспортных средств, осуществляется идентификация и маркировка отдельных видов товаров и применяется механизм отслеживания перемещения товаров. Реально ощутимой, не только для бизнеса, но и для просто горожан, стала реализация инициатив построения умных городов.

Однако, чем больше вдохновляющих достижений, тем выше риски, генерируемые нерешенными вопросами. При этом вопросов много. Одним из таких вопросов является выбор между безопасностью и интеграцией в мировое цифровое экономическое пространство. В теоретическом  выражении логика дилеммы выглядит следующим образом. С одной стороны использование зарубежных разработок в области программного и аппаратного обеспечения повышает риски уязвимости данных, кибершпионажа и т.п. Под вопросом оказывается, в том числе, и цифровой суверенитет. С другой стороны, стремительных ход Четвертой промышленной революции, не оставляет времени на изобретение «собственного велосипеда», следовательно, отказ от использования иностранных разработок может привести к изоляции национальных экономик.

В практическом выражении данная дилемма обрастает дополнительными опциями. В частности, одной из наиболее болезненных для Казахстана проблем является недоверие отечественного бизнеса к отечественным же разработчикам. В сложившейся ситуации сложно кого-то винить. Совершенно естественным выглядит стремление бизнеса минимизировать свои риски, связанные с покупкой «кота в мешке». С другой стороны, отечественные разработчики, не получая заказов, не могут полноценно развиваться. Можно, конечно, по старой, еще советской, привычке создать продукт кустарно, как говорится, «на коленках», а  потом явить шедевр технической мысли миру, но, будем реалистами, сделать это сегодня практически невозможно. Серьезные и качественные решения требуют соответственно серьезных и качественных ресурсов – кадровых, финансовых, инфраструктурных.  Можно говорить о том, что хорошим решением будут являться расширение практик венчурного финансирования и господдержка стартапов.

Другим актуальным вопросом является киберзащита евразийской цифровой инфраструктуры. Проблема кибербезопасности имеет множество аспектов,  среди которых и низкий уровень кибергигиены населения, и «хромающие» механизмы защиты данных, и проблемы подготовки кадров в области киберзащиты. Несмотря на то, что проблема уязвимости данных затрагивает не только государство, но и бизнес, практика показывает, что наибольшую активность в сфере поиска решений по обеспечению сохранности, доступности и целостности данных проявляет именно государство. В контексте ответственности государства актуализируется вопрос не только о совместных межгосударственных действиях по превентивной кибербезопасности, но и о механизмах взаимодействия правоохранительных органов государств-членов ЕАЭС в процессе расследования совершенных киберпреступлений.

 

Александр Губерт, старший преподаватель кафедры «Государственная и общественная политика и право», Алматы Менеджмент Университет («AlmaU»):

По роду своей деятельности, помимо преподавательской, я имею отношение к тем самым производителям, которым наши потребители не доверяют. Наш «Национальный Центр космических исследований и технологий» и один из его институтов - Институт космической техники и технологий предлагает массу отечественных разработок потребителям, в том числе и цифровой рудник, и дистанционное зондирование земли и его результаты, и использование этих данных через геопорталы, и система отслеживания объектов, и многое другое. Но с чем приходится сталкиваться? Потребители предпочитают зарубежные аналоги известных брендов. И не потому, что они лучше и дешевле. Всегда - дороже и очень часто - не лучше. По сути, не верят, что у нас могут делать подобные разработки. Но здесь нужно говорить о вопросах цифровой безопасности. На одном из заседаний экспертного клуба «Мир Евразии» мы говорили о том, что потребности формируют предложения. Должен быть заказ, в том числе от государства, от регуляторов на те или иные цифровые решения. Этот заказ начинает проявляться. Но он должен быть более четким и внятным, в том числе с точки зрения безопасности, защиты данных и т.д. Когда закупают какие-то стратегические технологии, первое, что приходит на ум – безопасность. Очень яркий пример - система организации движения воздушного транспорта в Казахстане у нас не отечественная, даже не российская. Это Boeing. Насколько это важно для безопасности – вопрос риторический. И таких примеров много. Поэтому необходимы заказы от государства и лоббирование отечественного интеллектуального труда. В нашем Центре остались еще специалисты советской школы. Да, элементная база у нашей продукции, как правило, китайская, но интеллектуальная начинка, программное обеспечение, математические решения полностью наши.

 

М. Шибутов: Проблемы, связанные с безопасностью, конечно, есть. Вот простой пример: В Казахстане можно с карточки Visa одного банка на карточку Visa другого банка перевести деньги через банкомат или Интернет-банкинг. В России этого сделать нельзя, в силу определенных причин. О каких цифровых решениях мы говорим тогда? Есть, к примеру, тренд – борьба с терроризмом. Мы всегда должны помнить соотношение. На последнюю программу по борьбе с терроризмом выделено 281 млрд тенге на 5 лет. А вычисленный ущерб от терроризма в некоторые годы был незначительный.

Секьюритизация – это одна из проблем цифровизации. И она мешает цифровой экономике. Ограничения на перевод денег рубит на корню многие проекты. Можно придумать платформу, а потом силовики начинают отслеживать деньги, допустим, внедряют какую-то специальную форму, когда нужна физическая подпись. И вся цифровизация тут же заканчивается.

 

Даурен Абен, старший научный сотрудник Евразийского научно-исследовательского института:

Одним из неизбежных последствий процессов цифровизации станет сокращение ненужных профессий. Но в этой связи возникает противоречие между необходимостью прогресса и социальными обязательствами государства. Возьмем, к примеру, процесс внедрения единой транспортной карты «Оңай» в Алматы. Потребителям стало весьма удобно производить оплату за проезд в общественном транспорте, но вместе с тем отпала необходимость в кондукторах. Но ни городские власти, ни владельцы автопарков не спешат их сокращать, чтобы избежать роста протестных настроений, поскольку речь идет о занятости нескольких тысяч человек. И это только одна сфера деятельности в масштабах одного города. А каковы будут последствия активной цифровизации всех секторов экономики в масштабах страны? В Казахстане проблема безработицы и без того стоит достаточно остро при наличии нескольких миллионов самозанятых. Поэтому нашему государству, испытывающему затруднения с созданием рабочих мест для своего небольшого 18-миллионного населения, необходимо подходить к внедрению цифровых технологий взвешенно и осторожно, с учетом всех возможных последствий.

Кроме того, часть нашего населения, к сожалению, недостаточно грамотна не то, что в вопросах цифровизации, а вообще в современных технологиях и средствах коммуникации, о чем свидетельствуют участившиеся случаи мошенничества, в первую очередь, в финансовой сфере. Прежде чем продвигать цифровизацию, необходимо задуматься о том, как повышать  осведомленность и образованность населения в данной области.

Наше государство активно пытается бороться с коррупцией на всех уровнях, и сейчас цифровизация преподносится как панацея в том числе и в антикоррупционной сфере. Однако самым главным фактором остается пресловутый человеческий фактор: при любом уровне цифровизации коррупционеры умудрятся найти лазейку и поиметь свою выгоду. То есть, без бескорыстных чиновников, готовых честно служить обществу, цифровизация сама по себе для борьбы с коррупцией бесполезна. Иногда создается впечатление, что наши компетентные органы используют всю эту деятельность с внедрением цифровых технологий не для повышения эффективности своей работы, а больше для того, чтобы произвести впечатление на западные организации, которые составляют различные индексы и рейтинги.

 

Аскар Нурша, к.и.н., независимый эксперт:

Цифровизация пока не убирает бумажный документооборот. На всех уровнях происходит дублирование, потому что пока нет доверия к цифровизации. Где ее пределы, как защитить права гражданского общества в условиях Большого Брата?

Цифровизация возведена в приоритет не только в Казахстане, но и в России. Это тема совместной работы в рамках евразийского интеграционного процесса. Казахстан и Россия будут идти параллельными курсами. До 2025 года должны сформироваться несколько общих рынков ЕАЭС – например, нефти и газа, электроэнергетики. Но в контексте цифровизации это предполагает создание общих баз данных фактически в нескольких отраслях. Это поднимает еще один важный вопрос цифровизации в условиях национального суверенитета. Где пределы суверенитета в этих процессах? Надо странам уже на переправе обговаривать правила игры. Где будут сервера, на которых все данные будут храниться? Где будут базироваться регуляторы? Каково наше право на взаимодействии с третьими странами? Будем ли мы двигаться вместе с Россией к замкнутости в русле нежелательности всего западного в этой сфере?

 

Сергей Козлов, заместитель главного редактора газеты «Московский комсомолец в Казахстане»:

Еще раз убедился в высказывании о том, что технократам нельзя доверять управлять обществом. Умный контракт: каковы стадии его заключения? Чем он отличается от «неумного»? Как его заключают торговые или производственные компании? Что им это дает? Мы в основном говорили о цифровизации финансовой сферы, о криптовалютах, биткойне. А что же с цифровизацией других областей экономики? Повысит ли она ее эффективность? Построить цифровой роботизированный завод – это хорошо. Но, может быть, лучше дать работу сотне людей? Например, мы курируем одну группу молодых исследователей, которые занимаются искусственным интеллектом в области лингвистики, в области казахского языка. Но понимание они не везде находят, им нужна база данных.

Приведу параллель с нашим фондовым рынком. Он вроде есть, но казахстанцы в основном не знают, что это такое. А 20 лет назад говорили о том, что он будет наличествовать повсеместно. В общем, если цифровизация будет выгодна, то она, конечно, будет развиваться.

В советское время власти нужны были математики, была создана сильная школа. Но если она никому сейчас не будет нужна, то, соответственно, вряд ли стоит питать надежды на ее развитие.

 

Замир Каражанов, политолог, главный редактор Информационно-аналитического центра Caspian Bridge:

На нашей встрече много говорилось о том, что еще во времена СССР были разработки, которые по своим характеристикам превосходили мировые аналоги. Помню, как в 1980-ых годах говорили о заводах, у которых современные станки стояли во дворе, вместо того, чтобы работать в цехах. И вообще, модернизация предприятий шла медленно. Получается как у Гегеля, история повторяется, но только на новом витке. Сегодня речь идет не о программируемых станках, а о цифровой экономике. Но картина действительно очень похожа на ту, чтобы была во дворе советского предприятия. В развитых странах есть заинтересованные структуры в развитии цифровой экономики, акторы и ее проводники. Это крупные компании. Их интерес очевиден, они стремятся улучшить качество, снизить цену на продукцию, увеличить свою долю на рынке. Есть ли все это в Казахстане или России? Наверное, тоже есть, но, скорее всего это незначительный сегмент экономики. Это компании, которые реально находятся в конкурентной среде, или у которых есть амбиции завоевать свою долю на рынке. И здесь, на мой взгляд, начинаются у нас проблемы. В Казахстане как говорилось, свыше 50% ВВП приходится на компании ФНБ «Самрук Казына». Это не только квазигосударственный сектор, но де-факто квазирыночная среда. В такой среде перемены бывают редко и происходят не быстро.

В Казахстане в последнее время стали обращать внимание на квазигосударственный сектор. В руководстве «Самрук Казына» в 2017 году произошли перестановки. Все говорит о том, что власти пытаются «оживить» нацкомпании, в том числе за счет продаж акций. Считается, что с их стороны должен сформироваться сильный запрос на развитие цифровой экономики. Только для этого они должны работать по рыночным правилам и существовать в конкурентной среде, то есть сталкиваться с рисками и повышать эффективность. Тем более, что ряд исследований показывает, что в экономике Казахстана растет доля государства, что не является признаком здоровой экономики.

Но в целом, ситуация не означает, что в Казахстане или в России перспективы у цифровой экономики туманные. Даже советский опыт говорит о том, что при желании можно создавать прорывные технологии. При этом есть одно «но». Такие технологии в прошлом возникали там, где выбор был ограничен, деваться было не куда, кроме как делать. В прошлом речь шла о космосе, о безопасности страны, о паритете сил в условиях «гонки вооружения». Был сильный запрос со стороны государства, которое показало хорошие качества по мобилизации финансовых и научных ресурсов. Оно было заинтересованным лицом и требовало результата. Поэтому думаю, что у цифровой экономики есть перспективы, но там, где мы сталкиваемся с нестандартной ситуацией, которая требуют неординарных решений.

Взять, к примеру, российский самолёт МС-21, который в прошлом году совершил свой первый полет. Уникальность разработки в широком использовании композитных материалов. Благодаря тому, что производитель отказался от алюминия, снизился вес самолета, улучшились его эксплуатационные характеристики. Другая специфика МС-21 состоит в том, что он стал первым российским самолетом, созданным в цифре (за рубежом давно прибегли к такому способу работы), на компьютере. Причем, по заявлению самих авиастроителей, разработка велась в нескольких городах страны, которые были связаны единой сетью. Иными словами, тысяча людей в режиме реального времени проектировали самолет, что оказалось быстро, экономично и эффективно. По мере того, как наши страны будут сталкиваться с реализацией таких проектов, будет расти интерес со стороны государства и коммерческого сектора к цифровой экономике.

Хотелось бы также отметить, что сегодня говорят о разных опасностях, которые сулит развитие цифровой экономики. Это искусственный интеллект, рост безработицы и т.д. Еще большую опасность для нас представляет отставание от развитых стран в деле формирования цифровой экономики. Во-первых, лидерство стран в обозримом будущем, скорее всего, будет определять степень «цифровизации» их экономики. Во-вторых, это лидерство в свою очередь будет определять уровень и качество жизни граждан, и качество человеческого капитала. Иными словами, цифровая экономика усилит рост неравенства на глобальном уровне. Поэтому надо бояться не появления такой экономики, а отставания в этой сфере от развитых государств.

 

Владислав Юрицын, политический обозреватель интернет-газеты Zonakz.net:

С технологией Big Data познакомился, когда читал материал-расследование о том, как победил Дональд Трамп на выборах в США. То есть ключевые факторы победы Трампа – это инновационные технологии. Да и денег на предвыборную гонку затратили меньше, потому как тратились они точечно. То есть в данном случае практическая польза есть.

Но какую пользу имеют наши страны от цифровой экономики? Надо реально внедрять цифровые решения в приграничное сотрудничество, чтобы его было больше. Это вопрос серьезности намерений. Если будут импульсы заинтересованности, то технари сделают свою работу. А если слова-фантомы, то ничего не будет.

 

В. Павленко: 18-19 апреля в Санкт-Петербурге состоялся цифровой форум-2018, посвященный вопросам построения в России цифровой экономики как драйвера развития бизнеса и государства. Самым  ярким событием форума стала дискуссия Натальи Касперской и Анатолия Чубайса. Хочу обратить внимание на три принципиально важных момента озвученных Касперской. Первый момент о рисках и прямых угрозах нацбезопасности и вопросе суверенитета. Наталья Ивановна четко проговорила, что даже самая современная технология, если она имеет внешнее управление, то является проблемой.

Второй момент касательно определения рационального пути дальнейшего развития и выбора партнеров. Здесь важно обратить внимание на то, что Касперская говорит о рациональности и пользе для страны, а также об опасности огульной цифровизации в заданном извне высоком темпе, дескать «промедление смерти подобно. Надо спешить, чтобы не отстать. Бегом, бегом, бегом»…  В качестве примера Наталья Ивановна приводит Индию, в которой бездумный хайп или погоня за цифровой экономикой, привели к потере 1% ВВП.

 При этом Касперская вовсе не предлагает замкнуться в рамках государственных границ и называет в качестве лучших  партнеров  Китай и Индию, потому что у нас  взаимодополняющие компетенции. Например, в Китае идеальное железо, но им не хватает математической модели. Кстати, одной из тем, предложенных к рассмотрению на последнем Астанинском экономическом форуме, был Китай, его подход и опыт работы с цифровой экономикой в условиях изоляции.

И третий принципиально важный момент в выступлении Касперской: заявление о том, что  «Тесла» – это в первую очередь продукт гениального маркетолога Илона Маска. В качестве аргумента этого заявления Наталья Ивановна сообщила, что компания «Тесла» не владеет ни одним патентом в области цифрового развития. Все патенты «Теслы» связаны с дизайном. Таким образом, мы видим, что хотя деятельность «Теслы» не имеет отношения к прорыву в цифровой экономике, но она наглядно демонстрирует необходимость интегрированных маркетинговых коммуникаций. Да и PR в вопросах цифровизации не будет лишним по определению. Ведь даже наше сегодняшнее обсуждение четко показывает, что в вопросах, связанных с цифровизацией очень много неясного, по-разному определяемого, понимаемого и интерпретируемого. Поэтому актуальной задачей PR применительно к цифровизации безусловно является позиционирование и формулировка внятных ответов на вопросы что такое цифровизация, зачем и почему она необходима, какие выгоды можно из нее извлечь.

 

Андрей Чеботарев, к.п.н., директор Центра актуальных исследований «Альтернатива»:

Поскольку мы говорим о взаимодействии приграничных регионов, то, в первую очередь, возникают вопросы относительно качества содержания и результатов данного направления    межгосударственного сотрудничества. Достаточно взять в этом отношении Казахстан и Россию. На политическом уровне здесь все развивается относительно хорошо, учитывая ежегодно проводимые форумы межрегионального сотрудничества с участием глав государств, подписание различных соглашений между российскими субъектами федерации и казахстанскими областями и т.д. Но взаимодействие на уровне конкретных двусторонних экономических проектов оставляет желать лучшего.

Так, в прошлом году завершилась Программа межрегионального и приграничного сотрудничества РК и РФ на 2012-2017 гг. При этом план по ее реализации изначально предусматривал 31 мероприятие, из которых только 6 касались конкретных проектов по линии промышленности и транспорта. Все остальное преимущественно носило организационный характер. Но и по отмеченным 6-ти проектам нет ясности, насколько они выполнены. Со стороны правительств обеих стран каких-либо отчетов по реализации рассматриваемой программы представлено не было. Причем уже введена новая программа, рассчитанная  на 2018-2023 гг. Если же брать рамки вообще всего ЕАЭС, то и здесь ситуация обстоит не лучше. Достаточно отметить отсутствие многосторонних инвестиционных проектов и наличие всевозможных барьеров для полноценного торгово-экономического сотрудничества. Так что цифровизация межрегионального и приграничного сотрудничества, конечно, дело хорошее. Однако она представляет собой всего лишь один из инструментов, к тому же ориентированных на перспективу. Тогда как следует кардинально улучшить сам рассматриваемый процесс, сделать его более содержательным и результативным.   

 

Д. Франк: Цифровизация должна идти в том сообществе, которое стабильно. А у нас есть проблема сохранения взаимоустойчивых связей с нашими странами-партнерами ЕАЭС, и она остра. Все борются за свои интересы. Кто-то отличается многовекторностью, кто-то критикует Россию. Все вместе это усложняет процесс внедрения проектов цифровизации.

Эффективность доказывается понижением стоимости затрат. Цифровые проекты необязательно активно и повсеместно внедрять. Там, где это нужно, выгодно и более-менее эффективно, то стоит делать. В банковском секторе, например, это происходит динамично и проще. Сложнее в обрабатывающей промышленности. Еще сложнее в сельском хозяйстве. При этом остается актуальным кадровый вопрос. Как писал Льюис Кэрролл в «Алисе в Стране Чудес», «Нужно бежать со всех ног, чтобы только оставаться на месте, а чтобы куда-то попасть, надо бежать как минимум вдвое быстрее!». Это веяние сегодняшнего времени.

 

Л. Каратаева: Стоит ли в Казахстане с его 18 – миллионным населением развивать цифровую экономику, и какие запросы и интересы у государства могут быть? Побывала на некоторых наших предприятиях, и, глядя на условия, в которых работают люди, считаю, что роботизация производства необходима хотя бы в вопросах обеспечения безопасности труда. И здесь выгода государства очевидна. Опыт Китая показывает, что у них с роботизацией производства создаются новые рабочие места. Казахстан тоже намерен создать новые рабочие места. А что касается  наших 18 миллионов, то мне кажется, что это некий модельный размер. В Пакистане, например, население составляет около 208 млн человек. Вот они ни о какой роботизации и цифровизации речи не ведут. Главное для них, чтобы эти массы были обеспечены работой. У России же есть серьезный стимул в виде санкций, чтобы развивать свое производство, свои технологии. А в Казахстане как раз в условиях относительно небольшого населения процессы цифровизации могут быть более эффективными.

 

А. Каукенов: В Китае популярны системы безналичных платежей через телефон. Плюс везде стоят камеры, которые по сетчатке глаз могут отслеживать и считывать ваше поведение, процессы оплаты кредитов, налогов, наличие постоянных доходов. Если ваше поведение хорошее для общества, то вам прибавляются балы. Если оно плохое, баллы падают. Система смотрит за вашим кругом друзей. За качество друзей тоже балы отнимаются и прибавляются. Тем самым моделируется поведение. Вот такое будущее.

 

Дмитрий Березняков, заведующий кафедрой государственного и муниципального управления Сибирского института управления - филиала РАНХиГС при Президенте РФ:

Думаю, что в вопросах цифровизации позиция нео-луддизма проигрышная. Существует концепция административной моды. Это когда государственная бюрократия перехватывает язык описания сложностей общества и превращает социальные проблемы в удобного врага государства. Это один из возможных вариантов того, что государство может сделать с цифровизацией. В США цифровизация, внедрение технологий электронного правительства приводит к снижению качества работы муниципальных органов и, соответственно, уровню доверия граждан к государственной власти. И каждый президент заявляет об очередном новом враге. Генералы, как известно, заинтересованы в ведении войны, но не заинтересованы ее выиграть, потому что тогда бессмысленно существование военных ведомств.

Средняя: 3 (2 оценок)