:: Ермек Турсунов. О САКЕНЕ

Просмотров: 3,338 Рейтинг: 3.2

Надо подобрать правильные слова…

Высказаться надо, и не молчать…

Молчат рабы. А мне есть что сказать. Более того, я уверен: сейчас многим есть что сказать. Но я не думаю, что найдутся такие, кто решится говорить вслух. Лучше, как обычно, переждать в сторонке. Ну да бог с ними. Не мне судить.

Так о чем я хотел бы сегодня сказать?

Это всегда нелегко – говорить вслед. Тем более, когда человек уходит неожиданно и вдруг. Но потихоньку состояние оцепенения отпускает, и постепенно возвращается способность говорить. Вспоминать. Думать.

С Сакеном (Сатыбалды) мы прожили рядом на этой земле лет тридцать. Может больше. Сейчас уже точно не скажу. Естественно, за такой промежуток времени человек проникает в тебя всем своим существом: голосом, смехом, походкой, манерой говорить, манерой сидеть, манерой курить… И что примечательно: весь его облик никуда уже не вымоется из твоей памяти. И ты понимаешь, что он так и останется жить там. Где-то глубоко-глубоко в подсознании. Люди называют это хранилище душой. Так вот, в моей душе уже собралась и живет довольно приличная компания. К моему несчастью, она все ширится и растет. Только за этот год ее пополнили Мурат-баеке, Газиза, Фара…

Хочется думать, что им там весело…

Так что же я хотел бы сказать вслед Сакену...

Мы не были друзьями в том привычном, житейском понимании слова. Мы не ходили друг к другу в гости, не пили водку, не ругались и не дрались. Нам не обязательно было видеться каждый день. Мы не спорили. Просто я привык к мысли, что где-то там живет Бертолуччи (так я его называл). И он всегда знал, что где-то неподалеку живу я. И этого нам было достаточно. А это уже не дружба. Это – другое. Это – родство.

Если я звонил ему, то начинал по обыкновению с привычного: «Бонжорно, сеньор». На что он неизменно отвечал: «Бонжорно болса бонжорно». Это был наш пароль и отзыв. И далее следовал разговор, который сложился за все эти годы в некий шифрованный язык, который мы изобрели с ним сами. Естественно, понять его могли только мы.

– Как музыка? Муза?

– Ойдағыдай.

– Сигареты?

– Бесполезно.

– Пишем?

– Читаем.

– Кімді?

– Сені. «Шиз гара».

– О-о?

– Казір «Жаңғырыкты» бітіремде соған кірісем. Не возражаешь?

– Кәнешнә.

И далее в том же примерно ключе.

То, что ему серьезно за 70, как-то не особенно укладывалось в голове. Такие люди не стареют. Морщины не в счет. Глаза горят, значит, еще не старый. Еще интересно.

А когда ему стало неинтересно? Когда в глазах его огонек постепенно стал гаснуть?

Я расскажу. Я тому свидетель.

Что нужно сделать, чтобы у творческого человека пропал интерес к жизни? Все очень просто: надо перекрыть ему кислород и тогда он сам потихоньку усохнет. Кислород – это, в данном случае, возможность творить.

С Сакеном произошло именно то, о чем я говорю. Все началось с письма. Если кто помнит, в середине июля прошлого года маститые «киношники» (Асанали Ашимов, Нуржуман Ыхтымбаев, Нурлан Санжар, Сатыбалды Нарымбетов, Анар Кашаганова и др.) написали на имя президента письмо, в котором выразили недовольство действиями руководства министерства культуры.

Тут же последовали ответные действия. Первым делом почтенных стариков лишили президентских стипендий, на которые они могли, как минимум, рассчитывать. Тем более, что Ыхтымбаеву в этом году исполнилось 80, а Нарымбетову – 75.

Затем.

Тех, у кого были кабинеты на киностудии, выгнали на улицу. Причем не просто так, а в лучших швондеровских традициях: с позорным составлением актов, топотней комиссий и грозной обличительной формулировкой.

«Режиссер-постановщик Нарымбетов С. использует кабинет №319 в своих целях…в течение нескольких лет. В связи с чем комиссия в составе 7 человек произвела наглядный осмотр…в результате которого было обнаружено следующее имущество Нарымбетова С.Ж…».

Искандера (авт: сын) спешно вызвали на студию, сунули акт и попросили быстренько освободить помещение, при этом не дали проехать на своей машине на территорию киностудии. Там нынче – Пентагон. Что-то смутно напоминающее военную базу или закрытую зону. Пришлось таскать вещи на себе: туда, ближе к проходной. Там складывали их в кучу и грузили.

Примерно такие вот «комиссии» в тридцатые годы занимались массовым отстрелом «особо опасных», а потом стряпали акты «выполненных работ» в расчете на свои тарелки с супом. Было это сравнительно недавно. Сейчас уже не расстреливают, но загнать человека в гроб вполне, как оказалось, способны.

Затем Нарымбетова путем нехитрых комбинаций «убрали» с председательства экспертной комиссии ГЦПНК. Другие, мол, есть, не менее достойные.

Затем заморозили фильм и стали «мурыжить»...

Все эти события случились, понятное дело, не за раз, а складывались день за днем в одну заунывную цепочку. И тут не нужно быть особо прозорливым, чтобы понять, в каких целях это делалось. Мэтра решили приструнить. Наказать. Поставить на место, методично и по-садистски отбивая охоту жить…

Как известно, с системой бороться опасно. Это ведь машина. А как бороться с машиной? Хотя, если задуматься, то систему представляют вполне конкретные персоналии. Имена их мы все прекрасно знаем. Когда я говорю «мы», я имею в виду киношную среду. Так вот, мы все прекрасно осведомлены и понимаем причины. И, как обычно, – молчим. Бездействуем. Ждем, в чью сторону качнется маятник. А вы помните, о чем говорил немецкий пастор Мартин Нимеллер, когда его схватили нацисты и упекли в концлагерь?

Я напомню. Вот что он писал в своем дневнике:

«Когда нацисты хватали коммунистов, я молчал: я не был коммунистом.

Когда они сажали социал-демократов, я молчал: я не был социал-демократом.

Когда они хватали членов профсоюза, я молчал: я не был членом профсоюза.

Когда они пришли за мной — заступиться за меня было уже некому».

Когда студию превратили в неприступную крепость и разве что не обнесли колючей проволокой – мы молчали. Потому что никому не хотелось вмешиваться и комментировать самодурство.

Когда у мэтров отбирали кабинеты и гнали со студии – мы молчали. Потому что это были не наши кабинеты.

Когда Сарсенова, сколотив вокруг себя банду, тащила из бюджета деньги – мы молчали. Потому что это были не наши деньги.

Когда вконец обнаглевшие уроды стали травить Сакена – мы молчали. Потому что это не наша заруба.

Когда отпетые мошенники и воры, крышуемые минкультом, прочертили границу, расставив кругом флажки и объявили охоту на ведьм – мы молчали. Потому что никто не хотел подставляться.

И даже теперь, когда мы не можем просто заехать на территорию киностудии, чтобы попрощаться там с нашими коллегами возле памятника Шакену – как это всегда было раньше – мы молчим. Потому что якобы действует карантин…

И так – во всем. У нас на все есть свои алиби. Свои ответы. Не совсем убедительные, правда, но хоть такие. Мы же – киношники. Творческая интеллигенция. Якобы. Сторонники чистого искусства. Мы придумаем и спрячемся за кучу «откорячек», если придется защищать свою ж…у. И что в итоге? В итоге, пользуясь нашей разобщенностью и малодушием, разная сволота превратила киношное пространство в среду своего пропитания и установила свои законы. Свои установки, согласно которым киношный мир теперь поделен на зоны влияния. Фактически наш киномир сегодня – это своего рода лагерь. В этом лагере есть свои надзиратели и свои отступники, свои жертвы и свои палачи, свои воры в законе и дежурные фраера, свои осведомители и свои шпионы, есть шестерки и есть петухи…

А когда это произошло?

Недавно. Буквально пару лет назад. С приходом нового руководства минкульта. Это их политика: кого-то приблизить, а кого-то отдалить, кого-то подкупить, а кому-то пригрозить санкциями. Лояльным – пряник. Недовольным – кнут. Вот такая вот нехитрая стратегия. Война ведь необязательно стрельба и погромы. Бывает и другая война – тихая, негромкая. Она ведется в тиши кабинетов. В полумраке роскошных кабаков. Там, в полутьме под негромкую музыку ведутся разговоры в полголоса и расчерчиваются поэтапные шаги по распилу бюджетов и устранению врагов. Там же обрабатываются бунтовщики и вербуются колеблющиеся: где-то слезами и жалобами, где-то угрозами и шантажом…

Ну что ж, у них здорово получается. Они продолжают успешно строить схемы и «рубить капусту». «Устраивать движняки», дружить с кем надо и решать проблемы. Кого нужно – наказывают, устраняют неугодных. Молодцы...

Свиньи вы, ребята. Скоты. Нет и не было у вас ничего святого. И не понять вам скудным своим умишком, что «Казахфильм» – это не здание и не территория. Это не должность и не кресло. «Казахфильм» – это память. Это – имена. Это – люди. Это – носители былых традиций. И не Сатыбалды должен был вам платить за кабинет, в котором он сидел «в личных целях», а вы должны были платить ему за то, что он просто приходил туда выкурить пару своих сигарет.

Не вы делали и делаете историю казахского кино, а Асанали с Нуржуманом, Газиза с Фарой, Сатыбалды с Муратом-баеке...

А вы просто ворье и приспособленцы. Вы – позорная страница казахского кино. Вы мутите свои неприглядные делишки пока вам благоволит нынешнее министерство во главе с временщиками от культуры. Вы тоже читаете сейчас эти строки и думаете, как бы соскочить и не подставиться? Как бы не попасть под раздачу, когда начнется большой переполох? А он скоро начнется. Это я вам обещаю…

К сожалению, сейчас я наблюдаю полное духовное разложение общества. Наблюдаю тотальное поражение во всех сферах культуры в самом широком ее смысле. И дело даже не в том, что новая эстетика жизни, по всем своим внешним признакам напоминающая «кроваво-гламурное шоу», проникла и прочно обосновалась в головах жителей этого государства, а в том, что с этим согласилась наиболее прогрессивная ее часть. Культурная элита нации. Ее гуманитарная основа. Последние носители культурного кода. Сталкеры. Согласилась своим молчанием и своим бездействием. И это действительно – трагедия. Я не вижу сегодня в культурной среде человека, который был бы способен сформулировать нравственный протест против насильственной дебилизации страны, наполнить ее животворящей мыслью и попытаться ее донести – я уж не говорю о том, чтоб ее защитить. Все пребывают в состоянии страха и тревоги. Все подчинено инерции. Подчинено меркантильным интересам. Мы медленно приближаемся к той черте, за которой начинается падение. Падение в пропасть бездуховности, беззакония, невежества и мракобесия. Боюсь, падение это будет долгим и болезненным. В эту пропасть канули уже те азы воспитания, те традиции и нравственные ориентиры, которые пытались вдолбить в наши неокрепшие мозги наши родители и наши уважаемые мэтры. На смену им пришло сегодня варварство в дорогих одежках. Современное узаконенное варварство.

Вот и все, что я хотел бы сказать вслед Сакену…

Спи спокойно, сеньор Бертолуччи. Арривидерчи, брат мой дорогой. Ты был настоящим художником и честным человеком. Тебе удалось прожить небесполезную жизнь и оставить о себе добрую память. И это твой лучший фильм.

Твой Тонино.

P.S.

Что будет дальше?

А дальше будет вот что.

Первым делом начнут выяснять – кто стоит за Турсуновым? Почему он опять вылез? Молчал же, и так хорошо всем было.

Затем служивые люди, в опаске за свои кресла, побегут по высоким кабинетам рассказывать о Турсунове всякую хрень. Типа того, что он жил в Америке и там продал душу дьяволу, он – проект госдепа и вообще враг народа, он держит вещи в коробках, значит хочет «валить отсюдова», он метит в кресло министра, а по выходным пьет кровь младенцев...

Потом закажут пару-тройку грязных статеек, где выльют мне на голову ведра помоев и «разоблачат» в расшатывании государственных устоев. Потом вызовут группу «заслуженных», тех, кто поближе к корыту и заставят выступить «против» Турсунова, ибо он «все врет» и «ему заплатили». Нынче это делается легко, поскольку у госорганов в распоряжении нехилый бюджет на пиар. Так что нанять платных борзописцев – дело плевое. А говномесов, готовых за пайку отработать любую тему, и искать не будут. Они сами придут и предложат.

Параллельно затеются разговоры о святости. Пафосно объявят, что дело Сатыбалды Нарымбетова должно «жить вечно» и дальше «эстафету поколений» должны продолжить его дети. Мухита с Искандером начнут выдергивать на разговоры в разные кабинеты, гладить по головкам и обещать. Будут говорить высокие слова о долге и о том, что надо торопиться. Затем начнется гнусный торг. Неожиданно выяснится, что денег в достаточном объеме нет. Куда-то они подевались. Вот только что были, и глядь, их уже нет. Потому что...

Патаму што!

Затем, опять же неожиданно, наступит осень. Потом – зима. Потом появятся другие не менее важные дела. Тему постепенно начнут забалтывать. Потом – замалчивать. Потом – забывать. Потом кинутся искать компромиссы. В итоге перекинут картину на следующий год. Потом – уточнять бюджет. Переделывать сценарий «в сторону уменьшения». Искать варианты. В итоге не факт, что дело доведут до конца. Жизнь ведь на месте не стоит. Впрочем, как и смерть. А мы, – все остальные – будем, как обычно, молчать и ждать в сторонке.

Источник; https://www.facebook.com/ermek.tursunov.54

Средняя: 3.2 (5 оценок)